Жак Лейзер: «Все были убеждены, что я менеджер Рихтера. Но я им не был!»
Продолжаем знакомить читателей с мемуарами легендарного импресарио Жака Лейзера. На этот раз – глава из его книги «Жизнь среди легенд», посвященная Святославу Рихтеру. Их знакомство состоялось в Хельсинки в мае 1960 г. Тогда Лейзер, менеджер звукозаписывающей компании EMI, давно стремившийся «заполучить» пианиста для His Master’s Voice и не имевший возможности приехать в Москву, примчался в финскую столицу и заключил с ним контракт еще до концертов: он разыскал Рихтера в одном из классов консерватории Хельсинки, где тот занимался. Они быстро стали друзьями; впоследствии Лейзер часто сопровождал Рихтера в его гастрольных поездках по Западной Европе.
ЛОЖНАЯ ТРЕВОГА
Когда Рихтер начал гастролировать на Западе, я часто сопровождал его. Для Рихтера в его возрасте дебютировать в Париже, Лондоне, Нью-Йорке и других крупных городах было тяжелым испытанием (как впоследствии и для Бермана). Те первые концерты были для него чрезвычайно болезненны. Он попросил EMI освободить меня от других обязательств, чтобы я мог сопровождать его в некоторых турне. Множество людей были убеждены, что я менеджер Рихтера. Но я им не был! Я работал в компании EMI Records, и моей задачей было поддерживать Рихтера и следить за тем, чтобы продолжалось его сотрудничество именно с нашей компанией, ведь в то время за ним гонялись все ведущие лейблы.
Несмотря на успешную карьеру, Рихтер очень страдал эмоционально. Его тяготило бремя огромной ответственности, и жизнь его в России была весьма непростой.
В конце мая 1962 года он приехал на концерты в Вену. Мы остановились в отеле «Амбассадор». Днем Рихтер занимался, а вечером мы условились вместе поужинать. Я зашел за ним в номер, и он сообщил, что ужин в назначенное время отменяется: ему позвонили из советского посольства и сообщили, что срочно высылают за ним водителя. Рихтер предположил, что все это ненадолго, думал вернуться через час с небольшим. Вскоре приехал водитель и увез его в посольство.
Я ждал час. Еще час. Еще три часа. В голове роились подозрения. Я прекрасно понимал, что звонить в это время в посольство бессмысленно — мне никто не ответит. И я решил позвонить Нине в Москву. Объяснил ей ситуацию, и она обещала что-нибудь выяснить: у нее была прямая связь с советским министерством культуры (в те годы это было принято для таких больших артистов, как Рихтер).
В полночь я принял решение ехать в посольство. В конце концов самое худшее, что могло произойти, — это отказ меня принять. На всякий случай я позвонил своему другу в Вене, обрисовал ситуацию и попросил позвонить в американское посольство в случае, если через час меня не будет в отеле.
В посольстве мне, как ни странно, открыли и после того, как я заявил, что приехал увидеть Святослава Рихтера, проверили мои документы и провели в зал. Там я увидел удрученного Рихтера, который сидел в окружении нескольких сотрудников посольства. Пришлось пойти на хитрость. Я воскликнул: «Так вот ты где! Мы же договорились поужинать, я умираю от голода!». Рихтер был немногословен: «Я думаю, ждать уже недолго». «ОК, тогда я подожду с тобой». Рихтер направился к окну, но сотрудник посольства тут же попросил его отойти. Я был совершенно озадачен.
Мы просидели еще полчаса, после чего появился еще один сотрудник посольства и что-то сказал по-русски. Нам разрешили уйти. Я сердечно попрощался, как будто мы покидали дом друзей после чайной церемонии, и уже в такси по дороге в отель спросил: «Что, черт возьми, происходит?».
— Они вызвали в посольство, потому что получили сигнал из КГБ, что меня хотят убить.
— Что??
— И поэтому мне не разрешали подходить к окну.
— Но зачем кому-то понадобилось тебя убивать?
— Они хотели исключить всякую возможность опасности, поэтому предпочли, чтобы я находился на защищенной территории посольства. Когда все разрешилось и опасность миновала, меня отпустили.
Объяснение показалось мне весьма странным. Позже я узнал правду.
У руководства СССР развилась своеобразная паранойя после бегства на Запад таких известных артистов, как Нуреев, Ашкенази, Егоров и Кондрашин. Они четко разделяли «официальных эмигрантов» (как Белла Давидович) и «дезертиров». Истории последних с удовольствием смаковали западные газеты на первых полосах, и советские боссы стремились всячески избегать подобных скандалов, вредивших имиджу страны. Посольство СССР в Вене получило от КГБ информацию о том, что в Вену приехал отчим Рихтера, который может повлиять на артиста и уговорить его остаться в Германии. На самом же деле КГБ «охотился за привидениями»: отчим Рихтера приехал в Вену исключительно на концерт своего знаменитого «пасынка». [Мы сохраняем лексику Жака Лейзера, называющего С.Д. Кондратьева отчимом С.Т. Рихтера. Сам пианист называл его исключительно по фамилии – прим. ред.]
МУЗЫКАЛЬНЫЙ ФЕСТИВАЛЬ В ТУРЕ
Музыкальный фестиваль в Туре родился благодаря нашему тесному сотрудничеству с Рихтером. Идея появилась после западного дебюта Рихтера, во время моего визита в Москву.
Была зима, шел снег, мы гуляли по набережной. Он поинтересовался, как идут дела в парижской студии EMI, и я довольно мрачно ответил: «Все хуже и хуже». Рихтер недоуменно спросил: «Что ты имеешь в виду?».
— Они невероятные консерваторы, вечно ожидающие какого-то знака сверху… Постоянно медлят и не в ладах ни с чем. Очень тяжело, особенно когда знаешь, что у тебя в руках нечто очень ценное, чем надо как можно скорее поделиться с миром…
— Звучит безрадостно…
— Я разочарован…
В ту пору мне было лет тридцать. Рихтер спросил: «А чем ты хотел бы заниматься в жизни?». Я сбивчиво заговорил: «Я не знаю… Не уверен… Я люблю музыку. Мог бы проводить музыкальный фестиваль…». Тут надо добавить, что как представитель EMI я в течение многих лет посещал музыкальные фестивали в Эдинбурге, Зальцбурге, Люцерне, Вене, Амстердаме, Байройте, и мне казалось, что я знаю «фестивальное дело» изнутри.
— Так почему не организуешь?
— Секундочку, это не так-то просто. Даже на Западе сложно взять и основать музыкальный фестиваль.
Рихтер настаивал:
— Так почему нет?
— Слава, так не бывает!
Его ответ я помню так отчетливо, будто его запечатлела кинопленка.
— Что нужно для того, чтобы основать музыкальный фестиваль? Нужно три вещи: во‑первых, место; во‑вторых, артисты; в‑третьих, деньги. Так?
Я согласился.
— Ты найдешь место, я приеду играть и привезу своих коллег, а потом ты найдешь деньги.
Он был прав.
Так начался наш проект. Первой задачей было выбрать страну для фестиваля. Мы как-то сразу остановились на Франции: для Рихтера она стала доброй «приемной матерью», а для меня была и оставалась родиной. Конечно, уже существовали фестивали на юге Франции (Экс-ан-Прованс, Ментон), поэтому мы стали искать точку поближе к Парижу, куда «фестивальное движение» еще не добралось.
И я вернулся в Париж. Передо мной стояла непростая задача: надо было найти место с залом как минимум на тысячу мест. Залов на 400–500 мест было много, а вот «тысячники», необходимые для фестиваля, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Каждые выходные я методично объезжал возможные фестивальные «точки» — Нормандию, Бретань… Места в нескольких сотнях километров от Парижа, места с хорошей отельной и транспортной инфраструктурой.
В какой-то момент мне посоветовали подумать о долине Луары недалеко от Тура, пара сотен километров от Парижа. Предложили пообщаться с Обществом друзей музыки в Туре. Так я совершил турне по знаменитым замкам долины Луары. В некоторых из них были подходящие помещения, но везде чего-то не хватало: например, не было гостиниц поблизости или, что чрезвычайно затрудняло процесс организации, замок был государственной собственностью.
В конце концов я очутился в Гранж-де-Меле: средневековая ферма с огромным амбаром, причисленная к строениям исторической значимости. Рядом был город Тур со всей необходимой инфраструктурой. Гранж понравился мне, хотя, конечно, я понятия не имел, как обстоят дела с акустикой. В общем, летом 1963 года я сделал в Гранже несколько фотографий и отправился в Зальцбург, где в то время гастролировал Рихтер.
Когда я рассказал ему, что совершил путешествие по замкам долины Луары, он тут же возразил, что это совершенно не то, что он себе представлял. Я вытащил фотографии, сделанные в Гранж-де-Меле, и он воскликнул: «То, что надо!». Я попытался остановить его восторги: «Подожди, ты не был там, не знаешь, какая там акустика». Но он ничего не хотел слушать: «Я уверен, это именно то! Именно так я себе это представлял!». В порыве воодушевления он даже использовал немецкое слово, чтобы объяснить мне, что именно он представлял: ein Pferdestall (конюшня).
Я продолжал настаивать на необходимости его личного приезда в Гранж, Рихтер колебался, в конце концов мне удалось его убедить. Он был абсолютно очарован этим местом, а в ответ