Иван Кощеев: «Я перестаю думать о публике, когда мои пальцы касаются клавиш».

Нередко раздаются сетования на то, что нынешнее поколение музыкантов увлечено исключительно построением карьеры и напрочь лишено романтической ауры подвижников прошлого века — выдающихся представителей золотого века русского пианизма. Но жизнь с легкостью опровергает этот тезис. Знакомьтесь, Иван Кощеев — замечательный представитель русской пианистической школы, бережно взращённый замечательными российскими педагогами. Уроженец далекого уральского города Губаха, выпускник, а ныне педагог Московской консерватории, он покоряет самые разные точки нашей страны и мира, ведет насыщенную концертную, педагогическую и общественную деятельность. Герой нашего интервью обожает Моцарта и Шнитке, любит греться на песочке на берегу моря и слушать музыку… Как молодому пианисту удается совмещать все и сразу, мы выяснили в беседе, состоявшейся в конце насыщенного для Ивана событиями 2025 года.

— Судя по тому, как долго мы договаривались о встрече, ваш график весьма и весьма заполнен — вы постоянно в разъездах. Одно из последних событий — выступление в Петрозаводске, и, по отзывам местных зрителей, это было что‑то феноменальное. Особенно публике понравился Концерт для двух фортепиано с оркестром Пуленка.

— Да, это было одно из самых значимых для меня событий в 2025 году. Мы с моим старшим коллегой, другом Андреем Александровичем Писаревым по приглашению ректора Петрозаводской консерватории Алексея Александровича Кубышкина приехали сыграть концерт и выстроили программу так, чтобы показать (в данном случае в двух отделениях) все возможности ансамблевой игры. В первом отделении мы сыграли в четыре руки на одном рояле (Рондо ля мажор и Венгерский дивертисмент Шуберта), а во втором — в два рояля с оркестром. После первого отделения мне было тяжеловато, а впереди нас ждали концерты Моцарта и Пуленка, но музыка‑то — гениальная, и у меня открылось второе дыхание. С нами играл учебный оркестр Петрозаводской консерватории, они с улыбкой и так внимательно нас слушали — меня это поразило. Так что воспоминания очень хорошие остались, концерт был приятным.

 — Одно из приоритетных направлений российских культурных «десантов» нынче — это Китай. Существуют определенные стереотипы в восприятии этой огромной и древней страны. Не так давно вы там побывали. Какой вы увидели и почувствовали Поднебесную?

— Я был в Китае много раз. Например, в этом году по приглашению играл сольный концерт в Чжэнчжоу. Там проходил хоровой фестиваль, и в рамках этого фестиваля меня пригласили выступить с сольной программой. Впечатления — колоссальные! В Китае всегда полные залы людей (а залы огромные, чуть поменьше Большого зала консерватории, но все равно, сцена огромная), прекрасный рояль Steinway, прекрасные условия, внимательно слушают, а что еще нужно пианисту? Но это было летом, а вот в конце сентября-начале октября я летал в Китай на конкурс, организованный в рамках Недели фортепианного искусства на острове Гуланъюй. Кстати, там находится музей фортепиано, известный на весь мир.

 — Читала, что остров Гуланъюй занимает первое место в Китае по числу фортепиано на душу населения — около 600 фортепиано на острове площадью менее 2 кв. км, и поэтому его называют островом фортепиано.

— На этом острове все посвящено фортепиано! Идешь по улице — ноты нарисованы, рояли везде стоят, живые, хочешь — садись и играй. Как раз тогда там проходил огромный фортепианный фестиваль, где выступали Андрей Александрович Писарев, Марк-Андре Амлен, Джоанна Макгрегор, другие звезды фортепианного искусства, а внутри этого фестиваля как раз и проходил конкурс, в котором я участвовал. Второй тур я сыграл довольно успешно, а вот на третьем произошла трагичная для меня история. Я играл Первый концерт Чайковского, а дирижер на репетиции так быстро все гнал, что я не выдержал и сказал ему: «Вы знаете, у Петра Ильича Чайковского Первый концерт — не спортивная музыка». Он вроде бы все понял, мы договорились, что он будет дирижировать чуть помедленней. Я выхожу, а он такие медленные темпы стал давать — буквально меня воспринял (я‑то просил чуть посдержаннее). И вдруг в одном месте он вступил на такт раньше. Оркестр молчит, и я понимаю, что это провал. Да, я мог бы остановиться, сказать, давайте начнем сначала, но мысли‑то уже гуляют… В общем, все полетело. Дирижер стал передо мной извиняться. Премию я получил, но не первую (смеется).

 — А жюри не поняло, что это не ваша вина?

— Я не спрашивал. Конечно, я расстроился. Ушел в свой номер и лежал там. Отказался от интервью с участниками финала. Но я доволен, что полуфинал очень хорошо сыграл. Жизнь продолжается.

— Еще на китайскую тему. Осенью 2025 года в Варшаве проходил Конкурс Шопена, в котором приняло участие несметное количество пианистов из Китая, да и среди победителей также оказались они. Как думаете, что привело к тому, что китайская школа завоевала мир?

— Во-первых, я не следил за этим конкурсом — мне это не интересно. Я просто видел какие‑то отрывки, где, например, девочка-пианистка играла и плакала во время игры.

 — А почему она плакала, как думаете?

— Видимо, таким способом передавала свою эмоциональность — через слезы. Наверное, можно так плакать, играя, но для меня это странно. А то, что китайцы заполняют наш мир, в данном случае — мир пианистов, ну, они очень трудолюбивые. Когда я был в Китае, видел, что они могут по 12 часов сидеть заниматься. Выйти, попить водички, поесть. Потом опять сидят, сидят, занимаются.

— Зачем заниматься, долбить клавиатуру, если

таланта нет? Никакое трудолюбие не поможет.

— А! (вздыхает). Да, и это слышно, к сожалению. Вроде бы совершенно играет, чисто. Но за превосходным техническим исполнением я не могу увидеть души. Я же музыку слушаю, а не «вот это всё». Да, души нет. Редко встретишь в Азии родственную для музыканта душу. Мышление, может, другое у них. Играют технично и ровно. И на этом всё.

 — Давайте вернемся к вашим истокам. Как вы открыли для себя мир музыки?

— Случайно. В 9 лет, проходя рядом с музыкальной школой летом, просто зашел.

 — А до девяти лет не было никакого желания заняться музыкой?

— Нет. Я очень поздно стал заниматься. Причем я хотел на саксофоне играть. Это было в 2003 году, меня записали, но сказали, что мои легкие еще не готовы к такому инструменту, «давайте пока поиграйте на флейте». Я поиграл годик на флейте — сначала на блок-флейте, потом перешел на поперечную, но для меня это был очень скучный инструмент — один голос у него, радости мне не доставлял. А по общему фортепиано очень нравилось заниматься. Помню, с листа играл уже Концерт Гайдна ре мажорный, просто садился и играл. Вот тогда меня заметили, и с 11 лет я перешел на фортепиано. У меня был прекрасный педагог, она, к сожалению, недавно умерла, Светлана Константиновна Ескевич. Она проявила во мне любовь к музыке, объяснила, что заниматься нужно много. После пяти лет обучения в Губахинской детской музыкальной школе я поступил в Музыкальное училище имени Гнесиных в Москве к очень хорошему педагогу — Максиму Станиславовичу Железнову.

 — За короткое время вам пришлось узнать, осознать и впитать в себя огромный массив информации и знаний, рассчитанных обычно на более длительный период. Как вы преодолели этот вызов?

— Я сам занимался, то есть родители понимали, что мальчику нравится музыка, но меня никто не заставлял. И у меня была страстная любовь к музыке. Я узнал, что есть классическая музыка, и это такое чудо.

 — Что слушали сначала?

— Все! Все подряд! Но в большей степени — симфоническую музыку. Оперу, балет. Конечно, фортепианную, камерную. Но я сходил с ума по симфониям.

 — Чьим?

— Моцарта. Моцарт и по сей день для меня один из любимых композиторов. У меня много композиторов, которых я люблю, но Моцарт на меня колоссальное влияние оказывал и оказывает. У него очень чистая музыка, гениальное мышление. Обожаю Моцарта.

 — Как вам вспоминаются годы учебы в Гнесинском училище, чем они были наполнены?

— Хорошо вспоминаются. Наш курс был очень сплоченным: мы общались, дружили, вместе проводили время. Хорошие воспоминания о Гнесинке у меня остались. И такое ощущение, как будто я там вообще не занимался (смеется). Сейчас вспоминаю, что я там и с оркестром играл, и учеба хорошо проходила. Но в консерватории, наверное, я стал намного больше посвящать времени занятиям.

— Как вы попали в класс к Андрею Борисовичу Диеву?

— На третьем курсе училища Максим Станиславович поинтересовался: «Какие у тебя дальнейшие планы, куда собираешься поступать?». Я говорю, что еще не решил. О консерватории и думать не смел: это же храм искусства, было такое ощущение, что там что‑то святое. А Железнов предложил: «У меня есть друг, коллега, Андрей Борисович Диев, попробуй к нему. Хочешь ему поиграть? У нас будет его открытый мастер-класс». Помню, играл ему 16‑ю сонату Бетховена. Я, конечно, знал, кто такой Диев. Испугался сначала, но потом решился попробовать. И всё, мы с Андреем Борисовичем связались, сдружились, и он сам меня готовил к поступлению в консерваторию. Помню, ближе к вступительным испытаниям он просил сотрудников Артистического центра Yamaha дать нам возможность позаниматься. И мы занимались там каждый день. Это удивительный человек, который в моей жизни сделал много чего хорошего.

 — Как он на вас повлиял, что принес в вашу жизнь? Можно ли так определить эволюцию ваших отношений — учитель, наставник, друг?

— Во-первых, он очень многогранная личность. Во-вторых, он для меня и духовный отец, и друг, и учитель. С ним всегда легко! Он к себе так приятно располагает, что я могу с ним свободно общаться. У него прекрасный вкус к музыке, причем к любой, что мне очень нравится. Стиль и, конечно, знание музыки колоссальное. Такие вот черты.

 — Когда мне довелось побывать на его уроке, я восхитилась, как он проживает с учеником каждую ноту. Буквально одно слово скажет — и человек уже по-другому играет.

 — Да, он потрясающий мастер слова. Андрей Борисович дает много мастер-классов и по России, и по миру, и цитаты с этих мастер-классов кто‑то записал, они даже в интернете есть. Это такие цитаты, которые надо читать, запоминать и применять. Они и серьезные, и смешные.

 — Андрей Борисович — один из ярчайших представителей «нейгаузовско-наумовской» ветви русской фортепианной школы ХХ века. Получается, что вы — пианистический правнук Нейгауза и внук Наумова. Как вы ощущаете на себе влияние этих великих людей? Что вам от них передалось, как думаете?

— Наверное, может быть, пространственное мышление в музыкальном плане. Лев Николаевич (он же еще и композитором был) слышал музыку в пространстве, в полифонии, и Андрей Борисович тоже мне это привил. Это, конечно, и бережное прикосновение к роялю, никакого биения по клавишам Андрей Борисович не приемлет. Я по сей день удивляюсь, с каким творческим подходом маэстро делает музыку. В его пальцах, как это банально не прозвучит, настолько живая музыка, что порой задумываешься, как же он так слышит? А потом понимаю, что это долгий творческий процесс обдумывания, внимания к нотному тексту. Кстати, надеюсь в этом году выйдет переиздание Шестой сонаты и пьес Прокофьева в его исполнении. Рекомендую послушать. Очень интеллектуальная и завораживающая интерпретация!

 — Года два назад я брала интервью у Леонида Огринчука, пианиста, клавишника Российского национального оркестра, а он учился как раз у Льва Наумова, и когда я попросила его рассказать про Льва Николаевича, он ответил, что Наумов играл как оркестр. У него было оркестровое мышление и очень свободное дыхание фразы.

— Да, именно так. Я по сей день смотрю его мастер-классы. Большое впечатление на меня произвело его сравнение этюда Скрябина (соч. 42 № 5) с большой раненой птицей, которая совершает свой последний полёт. Какое же это прекрасное сравнение, не так ли? Я очень счастлив, что мой «музыкальный дедушка» — Лев Николаевич.

 — Сейчас вы являетесь ассистентом Диева, к тому же преподаете в классе специального фортепиано в вашей альма матер — Музыкальном училище им. Гнесиных. Чем вас привлекает процесс преподавания? И как проходит общение с учениками — вы так молодо выглядите. Как к вам обращаются ученики — «Иван Алексеевич»?

— Да, именно так и обращаются (смеётся). На охране меня иногда путают со студентами. Но, во‑первых, это не мешает мне заниматься с учениками. Во-вторых, мне интересно. Все, что я знаю, я пытаюсь им показать. Слово «правильно» не подходит, это именно то, как я ощущаю музыку. С ними так же занимаюсь.

 — А как вы ощущаете музыку, если это постараться уложить в слова?

— Наверное, самое сложное — это форма музыки. Вот дети, студенты. У них есть определённое задание, например, сонату сыграть, и нужно им объяснять чувство формы, чтобы она не развалилась. Помогать в техническом плане тоже интересно — видишь со стороны проблему с пальцами, стараешься все показывать, искать удобство исполнения.

— Помнится, еще Григорий Соколов говорил, что «для концертирующего пианиста преподавание — это всегда небольшие дозы яда. Он отравляется специфическими проблемами, присущими другому, пусть даже очень талантливому человеку. Известны примеры, когда на эстраде исполнитель совершал ужасную ошибку, слышанную в собственном классе».

— У меня такого нет! Я знаю, о чем вы говорите. Я это интервью читал до дыр, я — большой поклонник Григория Липмановича. Раньше, до всех наших событий, каждый год или даже два раза в год посещал его концерты в разных точках Европы. И в Петербурге, и в Финляндии, и в Вербье я его слушал… В Италии много раз.

—  И я в Италии слушала. Так получилось, что одну программу я слушала четыре раза — два раза на репетициях, два раза на концертах. Он играл тогда «Крейслериану», которую я обожаю. Это было потрясение и откровение свыше как будто.

— Какая вы счастливая.

— Да, я тогда ощущала себя самым счастливым человеком в мире! Кстати, ваше исполнение «Крейслерианы» тоже восхитило. Признаюсь, захотела пойти на ваш сольный концерт в Малом зале именно из-за нее, и я была поражена, насколько цельно и на одном дыхании вы ее сыграли. Не было провалов, а часто бывают… И я ни минуты не скучала как зритель, а ведь это очень длинное произведение, и не каждый пианист может донести его до финала на одном уровне. Но мы говорили про общение с учениками, и я правильно поняла, что этот процесс вас не напрягает и не мешает вести концертную деятельность?

— Нет, абсолютно не мешает.

— В будущем кем вы себя видите — возможно, профессором?

— А почему бы нет?

— Но как совмещать концертную деятельность с преподавательской без ущерба для обеих?

— Ох. Договариваться с учениками, что я не смогу отдавать им, например, столько времени, сколько положено. С доверием относиться друг к другу. Ну, или, допустим, если я буду отсутствовать три недели (гастроли или турне), по возвращении заниматься с ними больше. Всегда надо договариваться. Если взять студента и не заниматься с ним, он будет в подвешенном состоянии — а на тебе лежит ответственность, чтобы никого не подводить. Я сейчас преподаю как ассистент в классе профессора Диева. Возможно, через некоторое время у меня будет свой класс. В дальнейшем, конечно, хотелось бы.

— Ваше имя часто можно увидеть на афишах камерных программ. Вы выступаете с коллегами, часто в программах с современной музыкой. Вот, например, абонемент Московской филармонии, посвященный творчеству Альфреда Шнитке. Камерная музыка — ваше особое пристрастие?

— Да, по приглашению Московской филармонии я стал играть много современной музыки. В прошлом году играл Губайдулину, в этом — Шнитке, его последнюю сонату фортепианную, гениальные «Вариации на один аккорд» и в шесть рук со своими студентами «Посвящение Стравинскому, Прокофьеву и Шостаковичу» (у Шнитке есть сочинение для шести рук). Сначала, когда я знакомился с этой музыкой, думал, господи, куда я ввязался? Что это за музыка? Потом понял — это уникальное мышление композитора. Это надо сидеть, учить и много играть. А вариации на один аккорд — это просто невероятная штука! Может быть, я их когда-нибудь хорошенько выучу и в репертуар свой добавлю. Помимо этого, у меня есть друзья-коллеги, с которыми мы выступаем в разных программах. Я очень люблю камерную музыку. Вспоминая Соколова, видите, он играет только сольные концерты. Я не хочу себя ограничивать, ведь гениальной камерной музыки — масса!

— Помню, когда в Московской консерватории проводился конкурс-фестиваль CelloQwest памяти Александра Бузлова, срочно искали иллюстратора для Симфонии-концерта Прокофьева на мастер-классе, и вы тогда спасли ситуацию.

— Да, директор журнала «PianoФорум» Марина Броканова попросила меня помочь сыграть прекрасную музыку. Сначала речь шла о Прокофьеве, но в итоге я играл другое. Помимо этого, я помогал в прослушиваниях камерного тура: играл в Элегическом трио № 1 Рахманинова и кларнетовом трио Брамса с чудесными партнерами – Агашей Григорьевий (скрипка), Ильей Михайловым, Полиной Тхай (виолончель), Артемом Ваняном (кларнет).

— Но вернемся к Прокофьеву. Вы любите этого композитора?

— Конечно! Остроумный, гениальный! Как все гении, он нашел свой язык. У Прокофьева в любом произведении, в раннем или позднем, можно услышать, что это именно он. Любовь к нему мне Андрей Борисович и привил. Я играл последнюю Девятую сонату и даже писал про эту сонату. Шикарная музыка, уже отдельная от всех его сонат.

— У Прокофьева в этом году будет юбилей — 135 лет со дня рождения. Кстати, у Шостаковича тоже юбилей, 120 лет со дня рождения.

— Значит, что-то обязательно будут делать в филармониях, консерваториях. Ну и правильно, память должна быть.

— Раз уж мы заговорили о Шостаковиче, как вы относитесь к его творчеству?

— У меня первое серьезное потрясение было, когда меня пригласили в Северо-Кавказскую филармонию исполнить в одном отделении два концерта Шостаковича. Помню, с каким удовольствием я это играл, и очень благодарен Светлане Владимировне Бережной, директору филармонии, за это приглашение и возможность сыграть Шостаковича. Сначала я думал, это же тяжело играть два концерта сразу, но нет.

— С кем из композиторов вы находитесь, если можно так сказать, в резонансном отношении? Ощущаете духовную связь?

— С Моцартом. Что интересно, я часто слышу мнение, что Моцарт — солнечный композитор. Ну да, можно так сказать. Но если заглянуть глубже в его музыку, в ней очень много трагедии. Просто он так хорошо «прикрывается», маска у него такая. Помню (не дословно, конечно) одно высказывание из его писем: «Невзирая на то, что происходит у меня внутри, даже если на душе плохо, я пишу музыку так, чтобы нести публике только радость. Несмотря ни на что». Меня это очень поразило. Его минорные сочинения жутко трагичны. Например, у него есть соль мажорная соната для скрипки и фортепиано K.379. Это очень трагическая музыка. Когда я учил ля минорное Рондо, ощущение, как будто человек на Голгофу идет. Это музыка с таким страданием написана. И Фантазии, особенно ре минорная…

— Помните, как ее Гилельс играл? Обожаю эту запись.

— И я тоже.

— Кстати, а кто из пианистов прошлого ваш кумир?

— Конечно, Гилельс. Это же золотой звук с потрясающей культурой. Я всегда с большим восхищением его слушаю. Рихтер мне не очень нравится, а вот Гилельса очень люблю. У Гилельса очень мощное эмоциональное начало и удивительное владение инструментом — его прикосновения к клавишам, техника, если это так называть условно. Звук изумительный. Он играл много программ и музыку, которая близка мне: Шумана, Моцарта, Брамса.

— Насколько свободно вы себя чувствуете перед публикой?

— Я перестаю думать о публике, когда мои пальцы касаются клавиш. Это уж точно, я просто выхожу и играю. Понятно, конечно, что мы играем для публики, но, когда я сажусь за инструмент, я ни в коем случае не думаю об этом. Думаю о музыке и о том, что она сейчас будет звучать, и получаю от этого огромное удовольствие. Потому что, если не получать удовольствия, сидеть, играть — ради чего это все? Мы живем ради музыки, которую выбираем, чтобы проживать ее вновь и вновь.

— Но бывает так, что выходит музыкант, начинает играть, и выступление превращается в священнодействие. Случается мистическое сопряжение с высшими сферами, и тогда концерт кажется невероятным. А бывает, что вроде бы артист и хорошо играет, но нет этого волшебства. От чего это зависит у вас?

— Наверное, это зависит от того, как ты выспался, поздно ли лег спать, может, не то съел, не так что-то было в течение дня. Заболеть тоже можно перед концертом, а играть надо. Ужасно вредно, особенно для мышц, играть с температурой. Но откажешься — потом не пригласят. Это все такое бытовое, человеческое.

— А самые идеальные условия, по-вашему, какими должны быть?

— Спокойствие. Внутреннее. Понятно, что волнение будет, но должно быть именно спокойствие. Тебя ничего не тревожит. Тебе просто хочется выйти и сыграть.

— Какими качествами должен обладать настоящий музыкант, как думаете?

— Любить музыку. Это в первую очередь. Дальше уже все второстепенно. Именно любовь к музыке в широком понимании. Нужно не только любить свое фортепианное искусство, а всю музыку, я имею в виду классическую. Когда я вижу это в людях, а их очень мало, кто искренне любит, отношусь к ним с особым трепетом.

— Давайте поговорим про конкурсы — неизбежность нашего времени. Обязательно ли путь к успеху лежит через участие в них? Можно ли добиться востребованности у концертных менеджеров без побед в конкурсных состязаниях?

— Честно, это сложный вопрос для меня. Я считаю, что у каждого своя судьба. Кто-то выбирает путь через конкурсы, чтобы быть замеченным агентами, которые потом могут приглашать. Там же главное — понравиться агенту, чтобы выйти на эстраду, и это не зависит от результата. Конкурс дает тебе возможности. Кто-то, наоборот, неконкурсный человек, ну, не любит этого. Лично у меня ощущения соревновательности вообще нет. На любом конкурсе я все равно выхожу играть музыку. Я не буду думать, что конкурс — это спорт. Если я буду вводить себя в такие рамки, а музыка тогда где?

У каждого своя судьба — кто-то любит, кто-то не любит. Кому-то это надо, кому-то не надо. Или кого-то, может, заставляют педагоги или родители. К детским конкурсам я отношусь прохладно. Зачем травмировать детей с раннего возраста, зачем заставлять их соревноваться? Хотя сам, случается, иногда сижу на конкурсах в жюри. Но я говорю детям все время: не думайте о конкурсах, просто садитесь и играйте. Часто меня спрашивают, а как побороть волнение, и я отвечаю: играйте по возможности больше, играйте перед друзьями, да хоть в этих конкурсах играйте. И придет потом раскованность, свобода на сцене. Можно играть в телефон на запись — полезно и интересно себя слушать, но лучше живого человека посадить и играть ему. А еще лучше того, который тоже играет на инструменте.

— А вы, когда готовите программы, кому-то их обыгрываете?

— Андрею Борисовичу, обязательно. Он находит для меня время, и неважно, что у меня будет — сольный концерт, камерная музыка или подготовка к конкурсу. Всегда приду к нему, сыграю, а он скажет свои комментарии.

— Перед тем, как приступить к разучиванию нового произведения, прослушиваете ли вы уже известные записи? Или стараетесь сначала почитать ноты?

— В первую очередь — знакомство с нотами, а потом уже можно над собой эксперименты ставить. Я не буду никого слушать, даже если произведение очень знакомое. Сначала выучу, доведу до своего понимания, а потом, может, и послушаю. Но сначала хорошее изучение того, что композитор написал.

Великий пианист Иосиф Гофман — ученик Антона Рубинштейна однажды сказал: «Дайте мне любое выдающееся исполнение, включая моё, и я покажу, что авторский нотный текст богаче любого из них». Я думаю, Гофман имел в виду простую, но принципиальную вещь. В нотах всегда скрыты тонкие связи и смыслы, которые исполнитель не успевает или не способен раскрыть полностью. Авторский текст превосходит любую интерпретацию по глубине и детализации. Но этот тезис можно понять ещё радикальнее. Нотный текст настолько насыщен, что даже сам композитор не исчерпывает собственного замысла. Со временем в партитуре обнаруживаются элементы, которых автор не осознавал, но которые оказываются выразительно или структурно значимыми. Отсюда следует важный вывод. Интерпретатор не просто может стремиться к более глубокому пониманию текста — он обязан это делать. Цель исполнителя — понять замысел произведения максимально полно, иногда даже яснее, чем это сделал сам автор. Такой подход требует предельно внимательного чтения нот. Не формального, а по-настоящему аналитического. Именно здесь становится важным понятие, введённое профессором Е. Либерманом: гибкое разделение авторского текста на два уровня — интеллектуальный (ядерный, композиторский) и эмоциональный (исполнительский). В этом смысле авторский текст вовсе не является неделимым «монолитом». Даже композиторский слой неоднороден. Он не тождествен авторскому тексту целиком, а лишь составляет его центральную, но всё же частичную зону.

— Как вы относитесь к современным композиторам? Я имею в виду не Шнитке или Шостаковича, а тех, которые сейчас живут рядом с нами.

— Если говорить о моей собственной практике, то самый «свежий» пример – это первое исполнение фортепианной сонаты Равиля Ислямова. Да, да, скрипача, лауреата Конкурса имени Чайковского. Мы познакомились на Летней академии Санкт-Петербургского Дома музыки в Кисловодске, очень подружились. Равиль показал мне сонату, и она произвела на меня большое впечатление. Это крупное произведение (около 30 минут), написанное понятным романтическим языком. И в марте 2025 года, в день 24-летия Равиля я сыграл эту сонату в Малом зале консерватории.

Мне очень нравится музыка Владимира Мартынова. Я его часто слушаю и даже ходил на его концерты. Да, это такая медитативная музыка, которая, мне кажется, у него часто связана с музыкой Шуберта. У Шуберта (а это бесконечная вокальная мелодия, его «божественные длинноты») явных продолжателей не было. Мартынов через Шуберта нашел выход в нашу реальность. Но это мое мнение.

Еще знаю об Алексее Ретинском. Моя подруга Наташа Соколовская часто его играет — мне симпатична эта музыка. Да, Кузьма Бодров! Недавно смотрел фильм «Императрицы» с его музыкой, мне очень понравилось. Прекрасная музыка.

Из ныне живущих композиторов, конечно, еще Валерий Арзуманов очень мне нравится. Я играл его фортепианный квинтет, посвященный героям Отечества. Колоссальная музыка! Сложная и интересная. И его же трехголосные инвенции играл. Язык очень простой, в хорошем смысле — доступная музыка, профессионально написанная. Удивительный композитор! К сожалению, не очень часто исполняется. К его 80-летию в Арт-галерее «Нико» проходил юбилейный вечер, и мы с коллегами много его играли. Этот композитор мне тоже очень нравится. Несмотря на возраст, он пишет до сих пор. Я общаюсь с ним с удовольствием.

— Для композитора главное, чтобы его музыка исполнялась.

— Спасибо большое Наталье Гунько-Денешо, которая помогает звучать этой музыке. Это она все организовывала, и она продвигает его музыку. Кстати, в PianoФорум вышло большое интервью с Валерием Арзумановым, которое она у него брала.

— Расскажите о международном конкурсе научно-творческих работ «Территория творчества», который проводится в Московской консерватории. Вы были председателем жюри в номинации «Концертмейстерское искусство», какие впечатления у вас оставили участники?

— Я два года был председателем жюри в номинации «концертмейстерское искусство», а сейчас я член жюри у пианистов. Конкурс-фестиваль развивается огромными шагами и темпами. Его инициатор — Елена Павловна Савельева, прекрасный музыкант и замечательный человек. Мы с ней давно очень дружим, она много мне помогает. Конкурс интересен тем, что его жюри — молодое, в него входят те, кто закончил ассистентуру-стажировку Московской консерватории. У нас там все очень свободно, нет никаких рамок, обсуждения проходят очень живо. Тех, кто получает первую, вторую и третью премии, Елена Павловна приглашает участвовать в своих проектах в Москве и в других городах. Возит их в Ивановку… А еще Елена Павловна придумала новый фестиваль — фестиваль мастер-классов выпускников ассистентуры-стажировки «Времен связующая нить». Он прошел во время зимних каникул-2026. Наряду с мэтрами (профессорами А. Писаревым, А. Диевым, В. Овчинниковым) мастер-классы проводили Филипп Копачевский, Константин Хачикян, Ксения Башмет, Виталий Егоров. Ну, и Ваш покорный слуга.

— Вспоминая концертную жизнь лет так 50 назад и нынешнюю, понимаешь, насколько изменилось наше общество и вообще музыкантская среда. Раньше концерты великих — это был особый ритуал. Сейчас стало модным делать такие вещи, которые привлекают публику, но, по сути, несовместимы с высоким искусством. К примеру, пианист играет на плоту посредине озера или на вершине горы… Оправданы ли такие маркетинговые уловки для привлечения молодой аудитории?

— Я думаю, да.

— А не теряется ли за всем этим сам смысл музыки?

— Теряется. Но с этим ничего не поделаешь, все же хотят заработать.

— Какую музыку вы любите слушать в свободное время, если оно у вас, конечно же, есть?

— Классическую. Другую не слушаю.

— Сейчас что вас так увлекает, что вы бы хотели это исполнить?

— Как раз сейчас я думаю о том, что мне поставить в первое и второе отделение моего сольного концерта. Я пока в поиске. В одно отделение хочу поставить музыку Моцарта, а вот о наполнении второго отделения пока думаю.

Фортепианной музыки написано много, а вот что-то взять и выучить — сложно выбрать. Я хочу играть именно то, что люблю, а не то, что популярно, чтобы пришло больше людей. Хочу играть то, что мне нравится, а мне нравится многое, поэтому надо все-таки заставить себя что-то выбрать.

— Небольшой блиц-опрос в завершение нашего разговора. С чего начинается ваш день?

— С телефона. Просыпаюсь, сразу смотрю, какие сообщения пришли.

— Что вы цените в людях больше всего?

— Простоту. Открытость.

— Любимое блюдо?

-О, интересный вопрос. Красная икра.

— Любимый цвет?

— Белый.

— Любимый аромат?

— Zielinski & Rozen Black pepper. Но вообще я люблю восточные ароматы.

— А ваш отпуск мечты?

— На пляже. Просто полежать. Теплая водичка морская. И солнце. Я люблю солнце. Жару люблю. Не люблю холод.

— В чем для вас выражается понятие счастье?

— Счастье, наверно, это когда ты кому-то нужен. В большом понимании этого смысла. Когда ты одинок, ты несчастен. Для меня это так. Я бы так сейчас это сформулировал.

— Без чего вы не можете жить?

— Без музыки. Это моя жизнь.

Ирина ШЫМЧАК